Споры об ИИ и «расчеловечивании» воспроизводят одну и ту же структуру: есть «мы», у нас есть нечто ценное, технология это отнимает. Вопрос о природе этого «ценного» в таких дискуссиях не задаётся. Между тем два исследователя — советский историк Борис Поршнев и американский психолог Джулиан Джейнс — ещё в 1970-х годах предложили ответ, который делает панику вокруг LLM значительно менее очевидной.
Поршнев в книге «О начале человеческой истории» (1974) выстроил цепочку: суггестия — контрсуггестия — контр-контрсуггестия. Слово возникло как командный сигнал: один организм через звук запускает или тормозит поведение другого. Постоянное подчинение чужому слову биологически невыносимо — у организма есть собственные сенсорные сигналы, конфликтующие с командой извне. Из этого конфликта вырастает контрсуггестия: фильтры недоверия к источнику, способность не подчиниться. Это и есть зародыш «я» — не картезианский мыслящий субъект, а точка сопротивления чужой команде. Декартово «мыслю — значит существую» Поршнев переформулировал бы как «не подчиняюсь — значит существую».
Джейнс в «The Origin of Consciousness in the Breakdown of the Bicameral Mind» (1976) предложил более экзотическую версию. До определённого момента в истории человек не имел интроспективного «я» в современном смысле: решения принимались, но переживались как голос бога, царя или предка. Сильную версию этого тезиса большинство специалистов не принимают. Слабая, в редакции Скотта Александера, звучит убедительнее: Джейнс зафиксировал реальный сдвиг не в самом сознании, а в лексической инфраструктуре самоописания. Люди начали описывать внутреннее как пространство с наблюдателем — и это изобретение интроспекции изменило то, где проходит граница между «во мне» и «снаружи».
Джейнс предположил, что интроспективное «я» появилось поздно: раньше внутренние решения переживались как голос бога или предка.
Живой пример — племя пираха в бассейне Амазонки, описанное лингвистом Дэниелом Эвереттом. Вся деревня собирается на берегу реки и указывает на пустой песок, утверждая, что там стоит конкретный дух. Эверетт и его дети не видят ничего. Для пираха дух — такая же объективная данность, как ягуар или каноэ. Это не «недочеловеческое мышление», а другой режим самоописания: то, что европейская культура поместила бы во внутреннее пространство как «образ» или «мысль», их культура размещает во внешнем мире как «существо». Лексическая инфраструктура самоописания не универсальна.
В современных терминах поршневская контрсуггестия описывается через shared intentionality (Томаселло), epistemic vigilance (Спербер) и source-monitoring в рамках predictive coding (Фрит, Фернихоу, Фристон). Имена другие, структура та же. «Я» удобно представить как middleware между входящим коммуникативным сигналом и действием: сигнал поступает, middleware проверяет источник, его статус, его интересы, согласованность с моделью мира. «Я» — это не процессор, который middleware обслуживает, а конфигурация самих фильтров, собранная из истории решений «согласиться / не согласиться».
У этой конструкции есть штатные издержки — не баги, а архитектурные особенности. Постоянно работающий middleware держит систему в напряжении: отсюда фоновая тревожность, которая в высокодоходных странах охватывает четверть-треть населения. Экзистенциальное одиночество — структурное следствие конструкции «я через границу с другим»: чем чётче граница, тем плотнее изоляция. Статусная гонка производна от того, что в любой коммуникации мы автоматически считываем иерархию суггесторов. Хроническое недоверие к словам — побочный продукт защиты от манипуляции.
Здесь и возникает парадокс паникующих тредов об ИИ. Люди защищают конструкцию, на которую сами же жалуются: «мне тревожно, я в депрессии, мне одиноко — но не дай ИИ забрать моё драгоценное человеческое». То, что защищается как вершина эволюции, по Поршневу и Джейнсу — конкретный исторический ответ на конкретную коммуникативную задачу. Если задача изменится, конструкция тоже изменится. И, возможно, об этом будут жалеть не больше, чем сейчас жалеют об утраченной способности слышать богов.
